сказки о любви, боли и прочее вранье

Я недавно только начала постигать открытость мира.

То, как легко сесть в поезд нипочему: без нудных сборов, сумок и вареных кур, а просто потому, что несколько сотен километров разделяют с теми, кому прямо сейчас захотелось улыбаться.

Знаете, какой слоган у «Красной Стрелы»? «Сердца столиц соединяя…»

Наверное, поэтому каждую неделю приезжает кто-то, кому захотелось погулять по Пушкину, или увидеть родителей и родительского кота, или выпить виски, смотря на мосты. Кто-то, кто «вообще-то из Питера, но теперь в Москве».

Странная прелесть одинаковых вокзалов разных столиц. Поезда сквозь ночь, сквозь незнакомые огни. Если прижаться носом к холодному стеклу, никто не увидит ни легкой улыбки, ни слез.

Позавчера я сажала в поезд на Московском вокзале младшего. У меня в рюкзачке тоже лежат билеты. На следующие выходные.

Сегодня ночью два близких мне человека были в пути. Один в поезде, другой в самолете.

Утро с ощущением того, что мироздание просто промахнулось...

Мне девятнадцать. У меня очередной Роман Века, с которым мы гуляем по частному сектору. Я не влюблена, но увлечена настолько, что пишу омерзительные стихи:
Ты зайдешь за мной
И мы пойдем кругами шляться
Заблудившись в стылом зимнем серебре
У тебя замерзнут руки
И я отдам тебе перчатки
Пальцы гитариста должны быть в тепле.
Можно взяться за руки, но нас нет рядом,
Каждый растворился в сырой холодной мгле.

Там дальше еще было про Богов, проклятья и счастье, которое недоступно «ни тебе, ни мне», но это несущественно. Он был действительно хорошим музыкантом, каким бы ни был человеком. Роман бесславно стух,а трикотажные безразмерные черненькие перчатки так у его героя и остались.

Следующие такие же были утрачены через месяц при еще более романтических обстоятельствах: мы с Т. «работали» в переходе киевского метро. «Площади Льва Толстого», кажется. В январе месяце. Недавно обретенный друг играл, а я аскала: бегала с кепочкой и приставала к хмурым прохожим с просьбой срочно помочь музыкантам. И – да, отдала ему перчатки. Потому что играть несколько часов на гитаре в стылой бетонной кишке – занятие само по себе малоприятное, а учитывая то, что бить по струнам и зажимать аккорды приходится красными и негнущимися от холода пальцами – еще и болезненное.

Перчаток хватило на несколько песен: дальше они разодрались на пальцах. А заработанных денег – на два гамбургера. Которые не согрели, не насытили и ничего не изменили в общей депрессивно-похмельной картине зимнего утра.

Поэтому мой компаньон, стесняясь, извлек кредитку - их тогда мало у кого было, а уж среди таких, как мы... Оказывается, идейные панки принципиально не живут на ежемесячное содержание, переводимое им небедным семейством. История зачаровала настолько, что я даже не поинтересовалась, какого же, собственно, хрена, нельзя было решиться раньше, раз все равно этим закончилось.

И мы пошли в бар. Пить коньяк. Картинка запомнилась такой же контрастной, как и сама ситуация: мужские пальцы с не очень чистыми ногтями, торчащие из разодранных об струны перчаток, обнимающие, греющие пузатый бокал с дорогим напитком.

Сейчас мои перчатки

Позвонил дядя.
Сказал, что он сейчас в городе Южном, и дал послушать в телефон Черное море.
Потому что оно теплое, не то, что наше.
Что сказать?
То, что и семейство у меня такое же ебанутое, как я?
или то, что я улыбаюсь?

Если долго сидеть в баре в такой вечер, в вечер пятницы тринадцатого, то, когда расползутся по домам круглощекие, но обмотанные шипами подростки, а те, кто постарше, разбредутся по клубам…

Если заливать глаза в надежде успокоить сердце, то, когда ты поймешь безуспешность попыток…

Если ноябрь живет в тебе, если холод его плещется в глазах, если сырые щупальца его обнимают тебя, то, когда ты согреешься этой лаской…
Ты дождешься. Как я дождалась.

Тот, кто их ведет сегодня, выглядит так же, как и в свой прошлый визит: высокий, худой, плечистый мужчина слегка за сорок. Каштановые волосы до плеч. Джинсовая жилетка с нашивками хэви-метал банд. И сам он будто звезда хэви конца восьмидесятых.

Таков же и младший принц, только волосы его темнее осенней ночи. И темен его загар – хотя вряд ли нужно спрашивать, на каких тропах такое солнце.

В свите их женщина-панк: синий макияж, пирсинг, зашнурованная черная кожа, блондинистый ирокез. Она со спутником, но лучше сказать," +1": кавалер теряется на ее фоне.

В свите их рыцари в черных косухах.

В свите их юные ведьмы модельной внешности: две брюнетки и блондинка. Подведенные до висков глаза. Юбочки коротенькие, копытцами каблучками перебирают. Молчат. И правильно. Рано им еще. Их обязанность – смотреть с восхищением.

Пьет белое вино эта компания, новое фирменное блюдо - «Уши Сатаны» пробует… Смеяться с ними, рассказывать что-то. «Мы сейчас были на флэту, а потом… Мосты у вас, говоришь?» - да то ли они говорят, что слышится? А важно ли это? Глазки предводителю состроить… И вот уже на стол облокотиться – так выгоднее смотрится грудь.

- Мой сценический псевдоним (а слышится: « В Дании меня звали…») Король Вальдемар. Здесь – можно просто Влад.

Дикая охота ведет за собой мертвых в иной мир.

Нет. Ты не Влад. Это не твое имя.

Я помню. Один-единственный слог, как выдох. Как знак между нами – мы люди, мы друг для друга. Как ласка, как прикосновение кончиков пальцев к губам. Расплавленное золото солнца, льющегося сквозь виноградные листья. Тягучее, сладкое лето глаз.

И, продолжая улыбаться скалящемуся напротив черепу, не отводя взгляда от каштановых кудрей, ласкающих скуловые кости, падая из-под рубиновой короны, встаю и ухожу.

Я живая.

Шипит и воет вслед Неблагой Двор.

Так как мой «депрессив-блэк» всех прочно задолбал, повеселю буднями коммунальной квартиры.

Исполняется на мотив «Тiger Lilies».

Утро. Часа два пополудни примерно. Соседка, проходя мимо двери /три раза, прошу заметить/, методично повторяет: «А что это там  сверху жужжит». Пауза. Явно в ожидании ответа небесного гласа.

Молчу. Дверь закрыта. Я, знаете ли, вообще не люблю сидеть за ноутом спиной к двери. Особенно к открытой. Я, знаете ли, доклад печатаю.

А принтер у нас в коридоре. Потому что там сервер. На шкафу. Чтоб все стало окончательно понятно.

Не…  Кроме того, что тут все крезанутые, у меня муж админ. Хотя вряд ли одно другое отменяет.

Он принес с работы древний "третий пень", и теперь тот на три наших компа и еще моблы работает сервером. А принтер Животное тоже с работы принес. Древний. Потому что новый  жрал бумагу, краску и уже смотрел на меня прочие расходники. А у древнего разъем как раз только в сервер. Ровесники, чо.. общий язык, сексуальная совместимость…

В общем, этот тандем в процессе установления сексуальной совместимости и жужжал.

Бегаю по квартире. Ну, знаете, раз уж на лекции опаздываю, так с достоинством – в ванной расчесаться /лак принести-унести, а то соседка, напевая, им брызгается. Явно ей небесный глас посоветовал/, в принтер путем притаскивания–оттаскивания стула добавить бумагу – то есть сначала так попрыгать, а потом уже гимнастика со стулом.  И в процессе забываю грейпфрутовый сок около принтера, я его в холодильник несла, а все не по пути – квартира огромная. Мне вежливо напоминают.

Дада, все всё поняли. После третьего прохода соседки мимо двери со словами: «А чей это сок? Наверное, мой». За неимением искомого небесного гласа.

Вышла. Заодно пришлось объяснять, что на шкафу жужжит,  и почему мне понадобился соседкин стул.

Хз, что она поняла. И хз, почему я сейчас об этом вспомнила.

А, знаю, возвращались домой с черного хода – он у нас через кухню. «Радио России» орет, соседка поет песни, а батя готовит «Жратву по-холостяцки, килограмм», с комментариями. /После того, как он тушил картошку и язык в соке «семь овощей» и назвал это борщом, я ингредиентами не интересуюсь/

Сижу, в общем, сок пью. Грейпфрутовый. А то вдруг завтра небесный глас лениться перестанет и сообщит соседке, куда я убрала «ее» сок. Надо хоть немного успеть отпить.

Носок нашелся. Должна же какая-то радость в жизни быть, чтобы за нее держаться?

Ночью кошмар приснился, хотела Лешу разбудить, прижаться, пищать, но следующей сценой сна было, будто я его бужу, а он, не открывая глаз, давит мне рукой на шею, душит. И правильно – если не говорить  о проблеме, то ее как  бы и нет. Проснулась по-настоящему, долго не могла отдышаться, будто и вправду душат меня… и еще дольше уснуть потом не могла. Страшно. Холодно. Темно. Безысходно.

Влезла в наушники, хотя надо работать. «Только сказочка хуевая, и конец у ней неправильный…»

Леша, услышав Янку, молча собрался и ушел.

Самавиноватасамавиновата

……………….

А тут носок нашелся. Розовый, махровый, с голубыми и белыми полосками, мягкий. Из пары, подаренной женщиной, которая так и не стала мне свекровью. Она мне все дарила такое розовое и пушистое – я думала по глупости, по снобству своему нелепому, что от недостатка вкуса. Давно было – а теперь мне тепло в том, что она дарила.

А носок долго был один – полгода  где-то, на подоконнике лежал. Я его специально не убирала – ждала. Сейчас смотрю - в стирку затесался, висит на веревочке. Носки вообще своей жизнью живут, тот  второй ищи-не ищи, пока сам не вернется - не найдешь, и этому могло надоесть на подоконнике… Робко так пошла и проверила: а вдруг?

Два теперь. Сейчас согрею лапы, буду работать. Все будет хорошо.

Я всегда знала, что буду писать. С первой сброшюрованной зелененькой тетрадочки, с рассказика про поросят Хрю-Хрю и Хрю-хрё. Не помню, о чем он был.

С одиннадцати лет, когда при игре в войнущку между девачковой и мальчиковой командами нашего двора, между сгибанием пассатижами миниатюрных проволочных рогаток и «скобок» к ним, не забывала спрятать «секретные документы» - с Уставом, Программой, Секретным Кличем «Мяу».)) Я не Крапивин, да, но когда читала его гораздо позже, думала: это должно было быть так.

Сейчас, когда из течения букв, когда вынужденных, а когда вынужденных родиться, появляется чертова их уйма, писать – облегчение. Получающееся вряд ли применимо даже как пост, оно бесполезно, оно не связывается ни во что-то, ни друг с другом. Не плетется прихотливо темное кружево, оттеняемое множеством ненужных красивостей. Просто буквы. Иначе я задохнусь.

…Линованный лист А4 на лекции, перевернуть и писать. Потом писать поперек линовки, как решетки. Я же знаю, что об этом – нельзя.

А знаете, что главное? Главное – разучиться читать. НЕ читать в маршрутке Марту, размышляя фоново над «нот семь, пальцев пять, чего тут еще нового скажешь», а закрыть книжку и жрать. Жрать город, Большой проспект, Петроградку, ее огни, спотыкающиеся в межплиточье мостовой тонкие шпильки… Гавно аналогия. Потому что иначе текст – то, что переварить и выдать…. Нет.

Я никогда не буду писать так, как… херли стеснительные многоточия. Так, как срать.

Потому что слово родившееся – боль. А кто видел неболезненые роды? И слово нерожденное – боль. Оно разлагается внутри. А слово лжи – либо пачкает, либо режет. Кровь, смешанная с грязью. И рану чистит, вытекая, и жизнь забирает – тонкой  красной. Вот то, что я буду писать.
 

«Четыре слова про любовь и я умру…»

Итак, мне досталось:

Фотографировать

Ну спасибо, смешно. Те, кто хоть раз рискнул дать мне в руки фотоаппарат и показать, какую на нем кнопочку жать, знают: руки у меня заточены исключительно под предметы с трехбуквенным названием. Если объект хоть как-то попал в кадр – желательно, целиком, конечно, но можно и частью задницы, и там узнаваем – хотя бы по этой части задницы, так это я удачный кадр сделала.

Хотя, конечно, я самосовершенствуюсь. Тренируюсь на кошках  и других вещах, что можно увидеть на прилагающейся картинке.
С помощью смартфона бизнес-класса с камерой даже без вспышки.

Наряжаться

Ога, это наше все. И даже немножко больше.
Все серьезно со страшной силой. Я же всегда «в образе» - в образе студентки, подруги, спутницы, хрен знает еще кого. Да еще и считаю, что живу примерно век назад, что тоже на стиле отражается неизбежно.

У меня есть прикиды фриковые и деловые, черно-кружевные и мягко-бежевые. Шелк и кожа, замша и бархат… Ощущения много значат:  люблю, чтобы все подходило не только по стилю и цвету, но и по фактуре. Да белье, да сумочки, да шпильки разнообразные.  Под каждую ситуацию, под каждый образ, под каждое настроение. Сыграть любую жизнь.

И размер у меня 38-40, что тоже радует сейчас очень. Правда, в шкафу освободилось достаточно шмоток 42го, я их раздаю потихоньку.

Обожаю вещи вроде бы и цивильные, но с легкой сумасшедшинкой. Иногда привношу ее сама: вчера пришивала на небесно-голубые, вытертые местами до белизны джинсы черных бабочек. Буквально трех. И три кожаных шнура в качестве пояса.

Попадать в истории

Это тоже наше многое. Вот только я в истории не попадаю, как со стороны кажется. Я их создаю обычно: если присмотреться, видно, что из любой истории, в которую я угодила, мои же уши торчат изначально.  

Верна я принципам того, что шоу должно продолжаться всегда. Все происходящее – есть источник эмоций, и чем оно насыщеннее, тем ярче жизнь. Я гурман в этом плане – обожаю нестандартные, изысканные, вкусные эмоции, переживания и прочие пиздострадания. Поэтому иногда могу специально усложнить себе жизнь, срежиссировав «попадание в историю» и всех окружающих в нее тоже вляпать, сплетя хвостами. А зато не скучно.

 Ну вот. Продолжение моба предлагаю такое: кому хочется от меня три буквы слова  получить для рассказа о себе - обращайтесь. А остальные могут мне еще слов предложить – обещаю врать если не честно, то, по крайней мере, складно.

“Звездные, поздние, чуждые,  яркие  сны нам снятся ночью…»

Сегодня это было лето, отпуск и странное дерево посреди оврага. Его верхушку видно было, где ни находись…  И однажды, увидев ее отражение в витрине, я задумалась: почему за неделю пребывания здесь, когда обфотографированы даже бродячие собаки, никому не пришло в голову запечатлеть странное дерево.
А оно действительно странное. Какое-то хвойное, но непонятно - какое: нижние ветви вроде бы еловые, спускаются до земли. Но хвоя на них длинная, типа сосновой или даже кедровой. Хотя откуда бы взяться кедрам в этом климате? И желтая. Ярко-желтая. Но не опадает. Наверное, потому, что дерево сплошь затянуто паутиной – или чем-то, на нее похожим.
И только самая верхушка зеленая. Правда, с ней тоже что-то нехорошее. Из паутинного кокона на насколько метров вверх торчит, закручиваясь спиралью, одинокая палка. И уже на ее верху кокетливой шапочкой кудрявится островок темно-зеленой, короткой хвои.

Вообще, чем ближе мы подходили, тем менее нравилась мне идея это фотографировать. И действительно – после пары сделанных кадров с дерева упал паутинный кокон. Осы, из него полезли осы. Мне будто бы кто-то дал крупный план тварей, пугающих до немоты  и оцепенения с тех пор, как одна из них, влетев мне в волосы и запутавшись там, укусила в глаз. Я  понимаю, что надо засвечивать пленку, бросать фотоаппарат – тогда, возможно, нас отпустят. Но как это сделать, если не разжимаются пальцы…  и я падаю лицом в землю,  чувствуя полосатых тварей у себя в волосах.

И просыпаюсь.

 А позавчера я была замужем.

Mandira Nabula - эта ночь проходит

Это время называется Часом быка.  Время, когда на небе уже нет Луны, но еще нет Солнца. Время, когда холод становится абсолютным – земля уже остыла, но еще не начала согреваться. Когда улицы пусты – все уже вернулись домой, но из дома еще не вышли. Когда все, что можно было допить, выпито, а за следующим не бежит еще никто.

Когда сон накрывает тех, кто сутки, не смыкая глаз, сидел у постели своих больных, и  холодеют незаметно руки в руках. Темнота, холод и одиночество – что еще нужно для того, чтобы отобрать у жизни последние силы? И уходят души.

Это истинный конец суток:  в соответствии с цигуном это время чистой «ян», то бишь, смерти,  с 03 до 05 часов. Но до рассвета точно.

Я помню КАЖДЫЙ Час Быка за последнее время. Кто-то очень милосердный будит меня в это время. Не знаю, только, зачем. Думаю, что у меня, не так давно снова побывавшей на грани с Безвременьем, просто обострено восприятие. И я просыпаюсь. Это очень странное бодрствование, потому что вставать сил нет. И спать не получается. И я просто лежу, слыша, как прощаются души, слыша и страх и тихую радость, чувствуя всевластие ночи.

Я вспоминаю о том, как месяц назад единственным источником света и жизни в это непроглядное время был зеленый огонек аськи:

- Я не могу больше писать. Отпусти. Я не могу больше быть!!

Не отпустили.

И теперь я засыпаю тогда, когда немного светлее становятся окна – с рассветом, когда заканчивается самый темный час, Час Быка.

Споемте о сексе, подруги-друзья,
Споемте о сексе, ля-ля-ля-ля-ля.
Споемте о сексе, гитара вперед,
О сексе до смерти и наоборот.
(с) здесь и далее «Агата Кристи»

Конечно, сегодня не пятница, но когда мне это мешало. Говорить о сексе по пятницам – все равно что заниматься им по расписанию.
Я сегодня о сексуальных фантазиях. Как вы думаете, есть ли нереализованные секс-фантазии у вашего партнера? Знаете ли точно? И если да – то почему они остаются нереализованными?
Есть ли такие фантазии у вас? Делитесь ли вы ими с партнером? Если нет – то почему? Если да – то почему они до сих пор не воплощены в жизнь?
Начну сама. Байками из личного опыта.

 Иногда счастье фиксируется и вкусовыми ощущениями. Наверное, для кого-то это обыденно, для меня – редкость.

Первое такое воспоминание из детства: мы с вреднющим моим кузеном бегали «через дорогу» за особыми, продававшимися только там леденцами на палочке. Они такие плоские были и очень фруктовые: желтые и зеленые, а красные мне не нравились. Правда, потом братец из каких-то своих соображений меня заложил – «через дорогу» было нельзя. Получили оба – я за то, что там была, а он за то, что меня пустил. Вкус конфет остался вкусом детства, лета и своеволия.

 Сейчас мой кофе сварен в кофе-машине. В нем немного сливок, от которых я не могу отказаться, ложка коньяка и совсем нет сахара. Но иногда мне вспоминается кофе совсем другого вкуса: его варили в белой кастрюльке, добавляя, кажется, кардамон - и, да, немного коньяка. На кухне одной очень питерской квартиры я пила его, обхватив обеими ладонями широкую полукруглую чашку, не думая о том, что даже добавила туда сахар. В комнате у ребят почти все место занимали музыкальные инструменты, порядок тоже не волновал особо никого – нет, посуда мылась, но почему-то везде все равно жили какие-то тарелки-чашки-банки. В холодильнике жило домашнее варенье. Штора в ванной склеена скотчем из пакетов. Общага общагой, в общем, и атмосфера такая же: слегка разгильдяйская, но в целом позитивная.

 А спали мы под утащенным с пола, вытряхнутым от песка и собачьей шерсти пледом. Одна подушка была подушкой, а вторая – игрушкой в виде солнца. А мне, и правда, было тепло, несмотря на отсутствующее отопление. А еще каждое прикосновение чувствовалось даже сквозь сон. Спать так чутко, чтобы ни на секунду не потерять ощущения присутствия того, что с тобой. Ни потерять ни минуты вместе, пусть даже во сне. Поэтому утро начиналось с улыбки: купаться в нежности, не открыв еще даже глаз.

 Я пыталась варить такой же кофе, как пила там. Но чего-то все равно не хватает в нем. Наверное, счастья))))